Оренбургский пуховый платок

Одним взглядом вбил в трепет! А ты... Я ссаживаю тебя в бабий полк. Как на ба- бью работу наваливаться, сигай в юбку. На той момент я тебе её и подносю, – с ядовитым поклоном отец тряхнул перед Михаилом кубовой юбкой. – Доласкался до подарочка! Пыхнул распыльчивый Михаил поро- хом, толкнул от себя протянутую юбку в отцовых размолоченных нуждой руках тонких и бросился к двери. – Стой, топтыга! – гаркнул батя. – Или ты перехлебнул? Михаил остановился у самой у двери. Стоит. Не поворачивается. – Вернись, – уже мягче, уступчивей подговаривается отец. – Как я погляжу, сильно ты уж горяч. Не горячись, а то кровь испортишь... Вернись и забудь, чё ты издеся слыхал. Я думал так всю вре- мю, видючи, как ты вился вокруг Ню- роньки, лез к ней с помочью во всяких бабских делах-заботах. Эка курья голо- ва... Пораскинул я сичас своим бедным умком и подскрёбся к мысли, что без тебя, Михайло... Без тебя, безо твоей по- мочи рази Нюронька поспела к ярман- ке с тремя кисейками? Не связала бы, не поспела бы, молонья меня сожги! Ты ей подмог. Она подмогла всем нам. Без мала шесть червонцев поднесла! Да с Нюронькой и обзолотеть недолго!.. От- рада душе видеть, каковская про между вами уважительность живёт. – А что ж только наполаскивали? – мягкость легла в Михаилов голос. – Не с больша ума, – повинился свё- кор. – Пришёлся ты нонь под замах 15 , я и наворочай гору непотребства…Выбре- хался… Аж самому тошно… –Больно вы подтрунчивой, тятенька… – высмелел в улыбке Михаил. – Таким орденком не похваляться… Не держи, первонюшка, сердца… Подай- та Бог, чтоб и даль так шло промеж вами. Ежли я допрежде то попрекал, корил, те- пере наказываю: подмогай Нюроньке во всём во всякую вольную минуту. Нехай наша кормилица поболе вяжет!.. Аюбку... Юбке всё едино, чьи бока обнимать, чьи коленки греть... Юбку, Михайло, с твоей согласности я подарю нашей Нюроньке. НАЛИЧНЫЕ ДЕНЕЖКИ – КОЛДУНЧИКИ Р аз я оказалась невесткой в цене, прибыльной, относился ко мне свёкруш- ка приветно. К дому я пришлась. Свекровь пуще матери берегла меня. Всего с ничего ела я спротни них. Бывало, кухарит когда, так зовёт: – Нюронька! Роднушка! А поть-ко, поть-ко сюда... Я тут задля тебя выло- вила мяску. На, любунюшка, поешь. А то ишшо поплошашь. Родимой-та матушки- та нетути, наедаться-та не за кем... Люди скажут, свекровка не потчует молоду-та... Нюронька, а курочка-та больше клюёт-та. Ну што ты, матушка, така струночка? Ото- щала... – Были б кости... – Ну одни ходячи мощи... Щека щёку кусает... Дёржи, не удумай говорить, што не хочется. Кака жива душа калачика не просит? Чтоб в тело войти, да ешь ты повсегда до отпышки заподряд всё, пока в памяти! Главно, знай себе ешь, ешь, ешь. Дажеть на обед не перерывайся. Отдохни малече и снова ешь до отходу. Только тогда, хорошелька, и подправишь- ся видом, окузовеешь, как барынька. На то вот тебе моё благословеньице... Чего уж греха таить, в доме обо мне заботились. Поважали. `