Оренбургский пуховый платок

дить… А вона Нюронька-та одна каку помочь дому даёт. Играючи-та связала живой рукой три кисеюшки! За... почи- тай за шесть-десят целкачей отпустила!.. И наше, мохнорылики, дельцо молчало, молчало да крякнуло! Ладноватонько нонь поддуло 13 . Шесть десятков! Таки капиталы! Подумать! Одна одной! Золо- тиночка!.. А вас – цельная шатия, нетол- чёна труба... Как сказано, кому Бог дал рученьки, а кому и грабельки. Не стану уточнять, кому что досталось… И тако ясно. Золото рученьки у нашей у Нюронь- ки! Молодчага Минька, не промахнулся. Кчасу 14 знал, гусь лапчатый, каку при- глядеть жону!.. Не скажешь, что в лесе не мог палку найтить... Одно слово, молод- чай! За то кому чё, а Минюшке первому наидорогой гостинчик. Такая вотоньки моя раскройка… Свёкор наклонился к мешку с подар- ками. Порылся в нём, пошуршал бумаж- ными свёртками и наконец выдернул из хрусткой купы нужный. – Вот! – ликуче взмахнул перед Миха- илом юбкой. – Получить, мил сердечушко Михал Ваныч! Получить, Топтыгович! Михаил конфузливо отступился от юбки. Отец снова потряс юбкой. В радост- ном удивлении спросил Михаила: – Ну ты чё от гостинца пятишься ра- ком? Все домашние приутихли. Веселье то- нуло в лицах, как вода в песке. И в неловкую тишину Михаил сронил с запинкой: – Это вроде... надсмешки... как... – Это ишшо каки таки смешки?! – ог- невился отец. Онопустилюбку, закрыл ею себя до пояса. – Одначе больно обнато- релой ты. Ишь, лепетун, самому родителю отстёгивать попрёки! Я гляжу, выбаловал я тебя, воли поверх ноздрей насыпал. Я дал. Я могу, пустозыря, и взять. Не забы- вайся... Да!.. Тоже... Тоже нашёл смешки! Голая правда! А ну внимай сюда! Как Ню- ронька моет полы, ты чё работашь? Она моет в одной комнате, ты тут же надвое переламываешься – моешь в другой. Ррраз! – Отец прижал локтем юбку к боку, заломил мизинец. – Нюронька... Нюронь- ка стирать, и ты, выжимальщик, подля. Два, – загнул ещё палец. – Нюронька по- лоскать… Ты прёшь ей к речке корыто с бельём да сам, полоскун, и ввяжешься на- поласкивать, ототрёшь её от корыта... – Вода-та... холод... – оправдательно буркнул Михаил. – Для Нюроньки, понятно, холодная. А тебе, стал быть, черти подогревают? Ладненько, бежим дальшей. Нюронька пироги тулить, и ты у ей в добровольном услужении... Не пропустишь и корову до- ить, и щи стряпать... Вот токо жаль точит, спицам ты не власть. Никак не дашь спи- цам ума. А то б вы с Нюронькой в четыре руки ого-го-го как жахнули! Раскупной товарко возами б спел! Поспевай токо, тятяка, отвозить на ярманку кисеюш- ки двадцатицелковые!.. Понимаю, бабу надь жалеть, надь ласкать. Но на кой же забегать за межу? Михаил рдеет. Вижу, багровеет сердцем. Злость его всего пучит. Трудно подымает он на отца глаза. Истиха, но в плотной твёрдости пихает храбрун слова поперёк: – Не о том, тятя, стучите… Не про то хлопочете... Ну коль пала мне свободная секунда, чего ж не подсобить жоне? –Подходиительной…Только иду впов- тор. На кой плескать через край? Всё хорошат лад да мера. А такочки ты кто? Бабья подлизуха, бабья пристяжка. С ба- бой надь покруче. Вон поглянь на меня. Я стрельнул глазом, – старик в улыб- ке поворотился к своей жонке, – и моё подстарелое солнушко уже в трепете. ` ` 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95