Оренбургский пуховый платок

гласна на всё. Абы не жить от всяких там хозяев. – А что, – торочит, – ты нам зараз в наличности подашь? – Кроме большого спасибушки ниче- гошеньки, дорогие вы мои жизнедары. Деньгами я сейчас не сильна. Час к часу восемь месяцев, до зим- него Николы, не знала я ни дня, ни ночи. Натурально не знала: спала я два-три часа. Люди встают коров доить, я толеч- ко ложусь. Ох и старалась я к работе. Всё вяза- ла, вязала, вязала в уплату за домок, всё вязала… Спицы из железа и те стираются… До такого степенства уставала, глаза особенно… Выбираешь мёртвый тот во- лос из пуха. Выбираешь,– а была я сама себе большой контролёр! – до того навы- бираешься – всё, ничего не вижу. Выскочишь во двор, не поймаешь сразу, то ль месяц, то ль солнце навер- ху… Сено копнила, солому метала – куда легче!.. Платки мои – на них я положила нема- лые труды – вернули мне родной домок. Долгохоньки ж таки, целые веки, скрозь большие беды вела меня судьби- на к своему к гнезду. Навприконец-то довела… Теперь это поместье моё… ПТИЦА И ТА ЗНАЕТ СВОЮ СЕМЬЮ П од окнами домка отогревается вешним теплом огород. На огороде земелюшка не копана, слежалая. Пусто на огороде у меня. Квар- тирует покуда там одна только пужалка, огородная бабушка 33 . Со смешком я кланяюсь ей из калит- ки: – Здравствуйте вам, Анна свет Фёдо- ровна! Проговорила я это так, что сразу и са- мой не уловить, чего в голосе больше, не поймёшь, чей в голосе верх – шутки, ра- дости, недоли… Не заметила я, когда только и успела выстариться. Не заметила, когда только и отпела молодость пташкой, и уже ковыляет по ухабам старость черепашкой… Надумаешь у своих попросить карто- чку, наперёдки отправишь свою. Там уже под неё канючишь: «Мои миленькие, как я жду вашу кар- точку. Посмотреть бы на вас, порадовать- ся бы на ваше счастье… Пришлите… А мою вы уж страшненькую спрячьте…» Я продала глаза на себя молоденькую. Я любила, я люблю себя когдашнюю, мо- лодую. А сейчашечную я себя, страшилку, не люблю. Боюсь я своего лица, старого, како-го-то мне чужого, к которому я до сегодня никак не привыкну, словно та со- бака, что всю жизнь привыкала к палке, сдохла, да так и не привыкла. Боюсь я своего лица. Оно всегда пуга- ет, одевает меня страхом, когда ненаро- ком ни ткнись я в зеркало. – Тебе только пужалкой служить, – сказала я себе раз в зеркало, состроила такую картинищу – со страху отшатнулась и перевернула зеркало лицом к стенке, абы никода не видеть свою некрасу. Не- сокрушимую. Некрадомую. И в огне её не спалить, и в купоросе не утопить. Лицо не сорвёшь, в кусты потем- ну не забросишь. Не сбежишь от него. И смертью от него не отобьёшься. В гроб сунут, вывеску не позабудут оста- вить на вольке. Не разлучат. Хорошо, если зеркало ещё не подложат… До ка- кой стыдобищи доехала… В окно вы- ставь свою репу – кони шарахаются! На улицу выдь – собаки неделю воют! О-о подарушко! Нажила за всю жизнь долгую, мучливую. Таскай, Фёдоровна, A