Оренбургский пуховый платок

Осталась мамушка одна с четырнад- цатью горюшатами. – Дети, дети, – плакала, – куда мне вас дети? Брюхо не лукошко, пирожка не под- сунет. Каждому-вся – кому хоть через раз корочку дай-подай. А где её ежедень взять? В среду, пятнадцатого марта двадцать второго года – склероз пускай и боль- шой, но такое с памяти нейдёт, – гореми- лая мамушка сменяла домок, тот самый домок, что Федьша подлетком купил у её родителей, тот самый домок, куда после сама пришла к Фёдору женой – сменяла родной домок на плохущий куренишку. И сменяла за что? За пусто. За восем- надцать с половиной фунтов муки. И ту бо- гатеи-менялы смешали с белой глиной. В скорых месяцах куренёк тот грянул- ся. Повела нас недоля со двора на двор по чужим углам. Всё Жёлтое перекрестили... Ещё девчоночкой, бывало, проходишь мимо домка, нет-нет да и запоёшь: – Я по улице иду, Медленно шагаю. На родимый дом гляжу, Тяжело вздыхаю... Запоёшь да заплачешь... Выросли братья-сестры. Зажили свои- ми семействами. Всяк спал и видел себя в родном дом- ке. Я тоже думала. Вмечталась в это стремление. В сенцах у меня гниль ела полмешка облигаций. Целая оказия! Я молила Бога: пособи выиграть по облигациям помощь, я откуплю тогда ро- димую избёшенку. Да что… Молитвы мои падали на кам- ни... Однако ж, не было бы счастья, да подало его мне несчастье. В последнее время обреталась я у снохи двоюродного брата. Всё люби- ла ставить себя большой. До невоз- можности баламутная была бабёшка. В пятницу, первого мая пятьдесят третьего года, сношенька моя подня- лась не с той ноги. Ненастная. – У людей праздник как праздник. Я ж и в праздник на ваши постные хари страдамши гляди! – Чем же мы тебе страдание дали? – В своём в дому исщо отчёт ей положь!.. Выметайсь! Я ремонт зава- риваю посля Мая. – Сношенька… голубонька, успо- кой тя Господь... Ну подтерпи денёшек какой. Одна ж одной, добрушенька, в таких в хороминах княжишь... Я побе- гаю поспрошаю… Нападу где на пус- той закуток – сей же мент съедем! – Прямь расслезила своими по- сулами. Не-е… Зараз давай вытря- хайсь! – Сношенька-госпоженка, войди в мою горю. Иль ты ну-же никогда не кланялась в ноженьки? Иль тебя и разу не укусывала своя вошка? Тут сношка и вовсе рассвирепе- ла. Тигрица тигрицей сделалась. Или вконец обиделась, что я потревожи- ла её вошь? – Тебе-то чё за печалька до моей воши!? – кричит. Хлопья пены только отскакивали от губ. – Со своей вош- кой я как-нить сама уговорюсь. А ты нонь!.. Сей секунд улётывай! А тама как знашь! – Да куда ж я, добродеюшка, с де- тьём под снег? – А по мне, хоть солнце не вста- вай!