Оренбургский пуховый платок

расте уже. С техникума на выходной объявилась... Я знаю всех жёлтинских подлетков, хоть бабы, как из мешка, в каждом дворе понасыпали ребятни. Не она ль хозяйка тех городских до- спехов, что на верёвке? Пожалуй, она... Попав моде в струну, может, ещё вчера в компании таких же, как и сама, положи- ла на себя с кило косметики, подметала оренбургские тротуары расклешёнными с самого бедра штанчатами со шнурками по бокам, с вышитыми шёлком розами, с колокольчиками. То был театр. Улица для неё что тебе сцена, а прохожие – негаданые зрители. Оно и не хочешь, да поймёшь. Ну кто на восемнадцатой весне не дал бы до- рого, абы быть разнепременно у всех на виду? Абы всякого, кто и невзначай уро- нил на тебя глаз, приневолить ахнуть? А разом с тем всё то было и враньё, враньё самой себе, враньё улице. Вот вырвалась на выходной к домаш- ним, уединенница без уличного маскара- да проста, велика в своей искренности наедине со спицами, она такая, какая и на самом деле. Спицам не соврёшь, спи- цам неправдушку не дашь. Она была не выше веника, когда на- учили её любить, почитать спицы. Доброе зерно легло в душу, окрепло, проросло, и какие бы теперь неоткладные заботы ни отлучали её от спиц, она в непременнос- ти будет возвращаться к ним с повинной, как с болью в душе возвертаешься к себе на Родину, в глухую деревеньку, давным- давно забытую Богом, но которую тебе ввек не забыть; до крайней минуты спи- цы будут в её руках в часы печали, грус- ти, отдохновения, как это сроду водится у всех у жёлтинских баб. Лицо у девушки сосредоточенное, вдохновенное; чудится, вот сам празд- ник, сама радость в лице том сейчас. сонной, кроткой древней и чем-то всегда обновлённой улоньки сводит меня с дав- ностными друзьями: людьми, домами, деревьями, колодцами, с цветущей под окнами сиренью, цветущей богато, так что крепкий её дух кружит голову. С нашим удовольствием вышагиваю я тихо по Жёлтому. Так оно, верно, называется оттого, что стоит на возвышенке в виде опрокину- той тарелки, и куда ты ни пусти шаг, скоро очутишься у глинистого жёлтого обрыва, что омывается то ли речкой Сакмарой, то ли речонкой Чертанкой. Вышагиваю я по Жёлтому, в торжест- ве и в удивленье забегаю глазами и туда, и туда, и туда; и всюду, решительно всюду – там, там и там – натыкаюсь на пухов- ниц со спицами... За зиму зимнюю люд изголодался по солнечному теплу. Теперь, в воскресный майский пол- день, в самый распал тепла, не усидеть дома и одной живой душе. Завалинки, порожки, крылечки будто кто густо усыпал бабьём. Тут тебе и ма- ленькие, тут тебе и давненькие. Красна солнышка всем вдосталь. Посиживают да вяжут, тихонько роня- ют слова иль вовсе молчат. Это уже где какой клубочек свился. А не всяка спешит в артель-братию. Оно в отраду побыть и одной за спица- ми, поразмышлять о бытье-житье... Я вижу, за тальниковым плетнём на верёвке сохнут картинно широкие с ко- локольчиками брюки. Конопатая молодица в выгорелом сит- цевом платьишке, не скажу как в корот- ком – в таком только от долгов и убегать – с недлинными волосами, что собрала на затылке под чёрной резинкой в дуль- ку, прямо на ступеньках оседлала пере- вёрнутый тазик. Вяжет. Девчонишка мне знакомая. На воз- A