Оренбургский пуховый платок

рёшь, свербеть – брешет! – перестанет. А всё равно жалко… После смерточки и часу не проживёшь… – Какие ж мы, лататуйки, падкие до жизни? Она нас в ступе и так долбит, и так долбит, а мы знай одно: жить! Жить!! Жить!!! Жадные, как Плюшкин, – невесть к чему подплела я. – А это кто? – встрепенулась Луша. – Или дружника в больнице подцапи- ла? Дряхлец уже или ещё ничего так? Крепенькой? Чего молчишь? Не бойся, не отобью… Новый какой просто знако- мец? А? – Да нет. Старый. – А что ж я не знаю? – Да он совсем старый. Про него даже в одной книжке писано. – А-а, – опала интересом Луша. – Книжки от меня на все засовы закрыты. Всю свою жизнёнку до последней уже нитки изжевала, а до грамоты так и не доехала. Тёмной родилась, тёмно жила, тёмной и отмирать… Ну… А всё равно, чем этот твой Плю… знатён? –Жаднуша был… До чего жадовался? Мука у него в камень превратилась! – Дуроумный чудород, – плеснула Лу- ша приговор и вяло махнула рукой. – На- шла об чём тереть слова. – Ну, Луша, поговорила с тобой – мёду напилась. Отмякла душенька моя... Дня- ми нагрянут и мои внуки, будет с кем тво- им поскакать... Да и сама, затворница, заходи чайку лизнуть. Знаешь, как двери мои открываются. – А не то позабыла! Вечерком, ближе туда к огням, загляну... СЕРДЦЕ НЕ ЛУКОШКО, НЕ ПРОШИБЁШЬ ОКОШКО О т Лукерьи, с кем вожу я короткую дружбу с коих-то пор, не с детских ли ног- тей, правлюсь я к себе к домку. Иду себе да иду и замечаю, что пош- ла я не прямушкой, не ближней дорогой, а взяла кружью, подалей как. Стоско- валась бабка по своему по Жёлтому в больнице. Потянуло свидеться с ним, ис- ходить своими ноженьками если не всё, так больший клок, хоть одним глазком глянуть, ну как тут оно без меня... Путешествие по селу, где увидала свет и в пепел изжила свои богатые, долгие годы, странствие по селу, разлука с кото- рым к тому ж долгохонько таки томила, изводила тебя, дело для души и тяжкое и светозарное. Тяжкое оттого, что сознаёшь, что это- го путешествия могло уже и не быть, а в лучшем случае сидела б ты без сил под окном и всего-то тебе свету толечко и было, что в окне, всё б и было твое царс- твие, что видать поблизь окна, а всё то, что за поворотом улицы, – навсегда от тебя отсечено, потому как туда ты уже ни под каким видом не уловчишься дойти, раз ноги не держат, и всё то, что деется там, теперь деется помимо твоей воли, там ты больше ни хозяин, ни гость, ни даже просто прохожий; тяжкое ещё и от- того, что всемучительно ясно вдруг чувс- твуешь, что круг замкнулся, колесо твоей жизни сделало положенный тебе полный оборот, и теперь ты с опаской щупаешь палкой стёжку, тащишься уже по колее детства... Природа уравняла в цене и старого и малого. Припоминаю, доверху радости было, как выскочишь тогда, в детстве, таком далёком за годами и каком-то призрач- ном, вроде его вовсе и не бывало, ми- гом, как чёрт из-под кочки, вылетишь на угол улицы, куда прежде не занашивали ноги – всё внове, всё восторг, всё загад- ка, всё вопрос, толпа вопросов... Та же светозарная радость одолева- ет меня и сейчас, когда каждое коленце 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145