Оренбургский пуховый платок

дые года, отучила все жёлтински классы. Чего сидеть? Луша взглянула веселей, надёжней. – В слёзы моя Нинушка... Ей и жаль вроде бросать нас. Да и ехать край хотса. Молодчара, настояла на своём. Со слезь- ми, а съехала в сам Ленинград, в строи- тельное училище. Там встрела своего… эге... Попервах ухорашивали блокадный Ленинград. Родина... Перекинулись в Во- ронеж. Всё строили... Видят, в Братске их ещё не хватает. Давай в Братск. Потом вот в Орске угнездились. Поближь ко мне... Тако и крутятся, тако и крутятся… Луша немного помолчала, будто вспо- минала что. Со вздохом добавила: – Ну, подпустила я им про цыганьё. А оне на те мои горячие речи и ответствуй: «С дня на день освободятся места в саду. Ждём. Первинные на очереди!» – А господи! Да вы, ей-пра, ну слеп- цы! На аршин от носа не видите! Сашка уже на шестой годок полез. Куда ж ещё ждать? Ему в школу через два августа... Да привези ты мне ребят и жди себе на здоровье до второго пришествия. Так нет, видите, не рука баламутить бабку. Оне под сурдинку, тихо-мирно хотят... Да в тихом озере такие, как вы, черти гнёз- да вьют! – пускаю во все скоростя. Знаю, по лобешнику не стукнут. Им-то и крыть нечем. Права зимован- ная бабка. Не задаром хлеб из семи пе- чей едала. Стоят, носы в пол. Сопят. Посбила малость им храпки, подсми- рила. –На этой неделе не дадут места в саду, – заговорила Нинка, да не на мой лад, – подадимся в Гай на ударную комсомоль- скую стройку. На горно-обогатительный комбинат. Последнее наше решение... В Гае – Вася уже ездил на разведку – сулят нам сразу и квартиру и сад. – Ноне четверток, взавтре пятница, крайний день недели... Пустое, мельни- ца, мелешь. Вот что, дорогие вы мои си- зарики, воли я вашей не беру. Но и вы не заговаривайте мне зубы. Не болят! Гай- ский рай, можь, тоже вилами на текучей воде писан... Вот как вылепится, товда и почешем языки. А покудова... Вычистила я на все боки Нинулю с Васёной, вылила душу, ребятёжь в оха- почку да и покатила в Жёлтое! –Молодчинка, Луша! В таком разнола- де нельзя держать нейтральную линию. – Ну! А я, Нюр, про что? Лукерья поискала глазами ребят. Посреди двора они теперь без шума выплясывали перед учёным котом Кот чванно восседал на колченогой табуретке и был в кривых, без стёкол, золотых очках. Подобрали где–нибудь в кустах. – Нюр! Ну ты поглянь!.. Во-о штукари!.. Во-о артисты! Во вытворяют чё его по- чудней! – блаженствует Лукерья. – Хоть стой, хоть падай... За этими ослушника- ми в четыре глаза не усмотришь. Так зато и не соскучишься. И воды, спасибо, пода- дут, как вяжешь. И кнопку к небу острым подкинут на стулку... И на Найде, – чать, не забыла, как нашу собаку зовут? – прокатятся верхи, как на лошадушке... А то очудят… Подловят мышонка, пристег- нут ниточку к хвосту и то-ольке ш-швырь сверху на кота. До смертушки перепужа- ют! На неделю из дому забегает!.. Забот за ними что… Колготно... Смотреть за этими ветролётами – старым рукам да глазам недетская прибавка. Эге-ге-е… Старость не радость, заменушки нету. За день врознобежку так надёргаюсь, ель доползу до постельки. А ничего… Ве- ришь, свет такой в душе, спокой за вну- чат. Последочки... Последочки милее... А что крутовато приходится, ну да ладно. Я на всё привыкла терпеть. Такая она наша доленька... Живи почёсывайся, пом-