Оренбургский пуховый платок

сильней высунуть нету её. Поджала моя Лушка хвосток. Жалобится: – И не скажи... Вечная я цитрамо- ниха… Эхе-е... Одначе хоть при очках ты с виду и профессориха четырёхгла- зая, зависти в том я тебе не кладу. Без очков оно способней. Без очков я ещё наскрозь вижу. Здоровьем так вроде и ничего. Болеть за спицами нековда. Да всё ж... Не в гору живётся – под гору. Не та пора, как на посиделках разом вече- ровали да гуливали... Моть, помнишь, в молодые красовитые лета всё звала ты меня хрусталиком? В глину превратился хрусталик твой. От тех нас, Нюр, одно хла- мьё осталось. – Это ещё кто какую себе ценушку ки- нет… – Спорь не спорь, подружа, – не вен- ца ждать. Добираем, Нюр, век мы свой. У Бога дней для нас не решето… Остаточ- ки… Последочки подскребаем…Эхе-е… По нашим по годам надоти нам больше принаближаться к Богу... – Ну-у, плачея, завела мне молебс- твие. Вот говоришь, а сама в том прибли- жении смыслишь хуже, чем сазан в Биб- лии! Лучше похвались, как ты тут. – Да как... Не в пример тебе, Нюр, конфузно дажь признаться сказать. Прям неотпойная пьянюга стала. Хужей мочёной козы 31 . Во всякое утро только что не шадымчик – цитрамон той при- маю от головы. Кажинный-всякий месяц по целкашу пропиваю. Это надо? Во-она какая я цитрамониха!.. Знать, ехать мне на том цитрамоне до умирашки… Эхе-е… Ну а ты? В таком падении была… Ты-то там оклемалась, чё ли? – Да, Луша, в таком распласте ско- вало… Укол по уколу ляпали… Таблетки горстями… Лекарствия бадейками… Бо- ольно шибко гнали… Да думаю, догнали ль беглое здоровьишко? Под завязку ну два полных месяца зад в больнице отка- тала 32 ! Чуток было не перекинулась. Раз- думала... Не знай, какими только судьба- ми и зацепилась в живых. Не на зубах ли выдралась из могилы… – Ну и слава Богу. – Да нет. Слава врачам и... – Зуделось мне сказать про выработанный в боль- нице платок, что лежал в сумке поверх часов с кукушкой, да постеснялась. Не рука себя выхваливать. – А у нас, Нюр, горьких новостей до- верху... – Что такое? – Редеет, милая, наша дружина... Баб- ка Пашанька отошла... – Фёдорова?! – Фёдорова... Третьего вот дни схоро- нили... – Да ты что, Луша!? – Эхе-е… Опочила смирнёхонько... – Луша вздохнула. – А как смерть чуяла – это что! Страшно сказать... Попервах всё бухтела: «Надоти ускорней вязать. А ну примру и спокину недовязку? Велю: положьте у гроб. Там в спокое докон- чу…» Все посмеиваются. Но никто не обещается в гроб с нею снаряжать и ей- ский окаянный плат. Она не спать. Ночь не спит, другую не спит. Эхе-е… Вяжет машина. Ну, добила свою трипроклятую метровку – она век сидела на метров- ках, не тебе докладствовать… Туте как раз с поезда домашние. В Ташкенте гос- тили, урюку понавезли. Компот кинулись варить. А бабка Пашанька и скажи: – Не тратьте зря урюк. А то вот помру, где урюк возьмёте на компот? Вам бе- гать! Эхе-е… Сели пить тот компот. Села и она. Глоточек приняла, омочила душу. Боль не пьёт. Только пристально так смотрит на всех. – Бабаня, – шлют вопрос, – вы чего так на нас смотрите? 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135