Оренбургский пуховый платок

живу ещё сто лет. А то, что жила, мимо. Не в зачёт. Выписали меня из врачебницы. Не только света, что в больничном окошке. Вышла на майскую улицу – больше его, света-то! Иду по живому, по весёлому городу к вокзалу. А у самой от тревожной радости душа жмурится. Ехала я поездом домой, думала всё про Левшу. Вот принеси ему кто в скорбный дом блоху подковать, разве б он помер так рано? МАЙ ЛЕСА НАРЯЖАЕТ, ЛЕТО В ГОСТИ ОЖИДАЕТ В ышла я в Жёлтом. Не успела протереть очки, как поезд мой и увейся. Народко (там приехало-то полтора человека) быстро пропал с виду. Прижала я сумку к груди, стою на хо- лостом полустанке. А чего стою и не ска- жу. А кругом благодати-то что! Май... Солнце полыхает такое... Глянь на него в полные глаза – ослепнешь. Деревья в зелёную одёжку уже выря- дились. Птички с тех дерев пускают тре- ли. Молодая травушка чуть не у самых ли рельсов взрезала землю. Продралась к свету. Стоит тугая да упругая, ну гвоздь гвоздём. Кажется, вот шагни – ногу про- ткнёт. Склонилась я… Тихонько погладила головы травинок... Я снова дома... От слёз света не вижу... Откуда-то из дальней дали, не из са- мой ли из груди земли, еле слышно под- ступается песня. – Где, вдовица, твои наряды? Что ты ходишь в старом платье? – Я нарядам своим не рада. Все лежат они в сундуке. – Для чего им, вдовица, мяться? Для того ль они нужны? – Тот, пред кем мне б наряжаться, Не вернулся ко мне с войны… Я смотрю на станцию. Строил Миша... Со слезами моими нету никакого сла- ду... Уехать куда – Миша молча проводит. Приеду – первый встретит. А словечка не уронит... После слёз, как после грозы, на душе ясней, тише. Нога за ногу, что твоя черепаха, бреду с сумкой. Нету попутчика, так и сумка попут- чик... Вдруг влеве слышу из-за плетня зна- комый развесёлый голос. – А-а! Пожалуйте на чашку кофею, на пару картофелю! Подымаю глаза. В калитке нараспах Луша Радушина кажет мне из-под руки пустозубый рот. – Святая душа на костылях! – качает Луша головой. – Ну здорово, дипломиро- ванная бабка со знаком качества! Эвона что! Эге-е, думаю, стара, стара бабка Луке- рья, кой-где перья, до крайности стара, а всё никак не выпустит из памяти, что платочки-то мои первые ухватили знак качества. Помнит и про мой диплом с последней вот российской выставки. Пустила она петлястые слова вроде со смешком как, кольнула с улыбонькой. Так на тебе на твою медальку в ответ две мои! – Здорово, цитрамониха! Передёрнулась она вся. А жальце по- A