Оренбургский пуховый платок

– разоряется лотошный атаманец. – Я наверняка попаду пальцем в небо, если скажу... Только за то, что все мы тут ви- дали, не грех вам брать со всякого носу по грошу, а у кого с горбинкой – по два с полтинкой! –и с этими словами бряк пе- редо мной на коленки и в поклоне соснул мне руку. Ну комик! Ну балабан! Вспыхнула я вся порох порохом, по- несла хвост чубуком. – Послушайте, – говорю.– Ну на что ж вы ломаете комедищу? Заради чего с ла- кейской прытью руку мужатке лизать!? Настёгиваю я так, а сама смотрю на лотошника ненастно, студёно, на поди, пострашней, чем колорадский жучина на молоденький картохин листок. – Да руки ваши золотые не то что целовать!.. Мой быть, им памятника до звёзд мало! Эвона какую отвагу дал куражу свое- му. Эвона как разошёлся, ровно тебе в магазине мешок смелости прикупил... – Да перестаньте мозолить язык! – пускаю я против шерсти. – Не то закрой- те дверь с той стороны. Играйте давайте лучше... На том он и сел. Пожал плечиками, пошёл понуро вы- кликать бочонки. Поостыла я малок. Посматриваю искоса на лотошного предводителя и неловкость всё круче за- бирает меня. Да-а, наложила на себя такую, думаю, блажь, от которой посторонние как толь- ко с диву не упали. Может, он от чиста сердца, а я – за- кройте дверь с той стороны! Задала та- кой пыли! Ох, и тиранозавриха... Может, в самом деле про руки про мои его правдушка? Доброе слово и кошке в отраду, гово- рю я себе. Ты-то на кой леший от того сло- ва на стенку готова лезть? Бросай давай такую замашь. Охолонь. Не больно го- рячись, а то гемоглобин ещё падёт… Да не смотри на командированного комом. Смотри россыпью. Говорю я это себе, вроде улыбаюсь. Поднял мой обиженный лотошник по- каянные глаза. В ответ несмелую сма- занную шлёт – засылает усмешеньку: – Во взгляде вашем ясно читаю про себя: люблю тебя, как клопа в углу, где увижу, тут и задавлю. Анна Фёдоровна, уж лучше мазните меня по моське, толь- ко не калите себя. Не жгите нервы. – Ну... Что прошло, пускай идёт. Воро- чать не побежим. – Анна Фёдоровна, – говорит он в за- думчивости. – А нельзя ли... Барабанные палочки, одиннадцать... А нельзя ли ме- ханизацию какую удумать в вашем деле? Венские стулья. Сорок четыре. Скажете… Туда-сюда, обратно в сумку. Шестьдесят девять. – И он безразлично сронил бочо- нок назад в мешочек. – Скажете, пристал, как дуроплёт какой на подгуле к столбу. Не серчайте. Влюбовину мне всё это. Вследки за бочонком в мешочек сухой плетью пала стоймя и его рука. Но забы- ла погреметь бочонками. Не достала но- вого. Так и затихла. Замолкла в мешочных потёмках. Игра обломилась. И мне тоже расхотелось лотошничать. – Ещё до войны, – вспоминаю, – мой покойный муж допластался… Электри- ческую придумал самопрялку. Только я отвод поднесла той прялке. Нам надобно прясть нитку нежную, тонкую. Как пау- тинка. Вот, может, откуда имя платков? У прялки же нитка крутая, скорая на об- рыв. У одной у моей вдовой товарки,– в виду я держала задушевницу Лушу Раду- шину, – сам любил с ухмелочкой повто-