Оренбургский пуховый платок

СМЕЛОСТЬ СИЛЕ ВОЕВОДА Н у и стопроцентная кулёма! Не вер- ная вдова, а непроходимая баба-дура! – выпевала мне по-свойски Лушка моя Радушина. – Я, Луша, клятву не умею рушить… – А! Клятва-молятва!.. Ну, знаешь, это слова…Сказки Венского леса! А всё счас- тье не в клятве. Только ну саксаульная глупыня не меняет линию. Главно в жиз- ни, это как карты ляжут… А карты к тебе с добром. А ты к картам своим багажником. Ну не бабахнутая? С твоей жа собачкиной верности масло не падёт на хлеб. Мёду, что тоже, будь покойна, не опиться. А вы- порхни замуж вповтор, так за мужниной за спиной всякая бедушка обтекала бы тебя, как ласковая водичка камень. Жила б себе кум королю. Не таскала б на базар последний, с головы, платок… А и вправде было такое. Это уже под самый под венец войны. Снег сбежал со взлобков. А холода ещё крепенько так стояли. Связала я себе тёплую серую пуховку. Повязала в первый раз, да не возрадо- валась обнове. Совестно стало что-то пе- ред самой собою. – Что ж ты это, девонька, – корю себя в зеркале, – прикоролевилась, слов- но семнадцатка? В доме ж у тебя харчу – мышам нечем разговеться! Плохо что было тогда с продуктами. На троих давали мне на месяц всё про всё девять кил муки. Шатнулась я в Оренбург. Повезла об- нову на продажь. А снять с головы побоялась. Понесёшь в узелке, так какой чертяка ещё и выхва- тит у деревенской раззявы. Прощай тог- да пуховка! А с головы сорвать не всяк крадун допетрит да и не посмеет. А потом, думаю, пускай напоследке побудет моя головушка в тепле. Это не во вред ей. Только я на рынке – а на рынке у нас завсегда платков, что грязи, полно, – только я платок с себя это кинула через руку, осталась в бумажной косыночке, ан вот тебе подлетает какая-то вёрткая та- кая старая жига, матёрая, видать по все- му, спекуляшка, и хвать рудыми от куре- ва двумя пальцами за пух мой платок на косицах 24 , – а громадина, ну прям тебе с полнеба! – и в задумчивости зацокала языком. Тягуче сипит в нос: – Уроде омманом не пахнет... Перевернула платок, снова цоп за один пух. – Уроде ноне в обед не будет ему сто лет... Ухватила в другом месте. – Уроде не от первого козла... Испытанка какая! Мёртво прикипели обе глазами к плат- ку: держится всё про всё на нескольких пушинках. Какое-то недоброе у старухи лицо. Вижу, ждёт, что плат вот-вот сорвётся. Тогда она может и тычка мне в лицо дать за такую халтуркину поделушку. Отменны- ми слывут платки, что не падают, когда их держишь только за пух. Значит, весь пла- ток из чистого, вышней качественности, пуха, а не Бог весть из чего. Платок держится молодцом. Падать тёплым облаком к ногам и не думает. Старуха притомилась держать на весу. Заблажила ковыряться иглой, ясно отде- ляет пуховую нить от хлопчатки. Всплеснула я руками: – Бабанюшка-колупаюшка! Да за кого ты меня принимаешь?.. Сама ж видишь, делано не на ковыль-костыль… Мочень- ки моей нетушки... Не дурю... Козы свои, жиром подплыли. Себе вязала… да при- щучило. На слова мои она ноль вниманья. Молчит. Ковыряется себе. «А чтоб тебе на посмех ежа против