Оренбургский пуховый платок

Ну озадачил, будто поленом в лоб. Вот блин ты сухой-немазаный! Вздохнула я ещё шумней, надёрнула на себя вид безразличный и вместе с тем скорбный да и докладаю: – А, отголубила я своё, раздобруша... Не надышу много... Не жиличка я на этом свете уже. – А что так? – А туберкулёзница я. – Ну и что ж, что туберкулёзница! – об- радовался он и смотрит на меня именин- ником. – Я сам туберкулёзник! Вот те номер! – А на что ж нам тогда, соколок, два таких хороша` свивать в одно? Гнилое гнёздушко погибелью венчано. – Наоборот! – громыхает на басах.– Лучше вдвоём!.. Вместях! Лучше вместе два таких хороша против двух плоха пов- розь! Подврозь нам никак не годится! А потом, я-то, едри-копалки, туберкулёз- ник, ей-пра, бывший. Меня выходили. По такой лавочке завелась у меня прорва знакомых врачей. Хошь, сей же час по- везу по ним. Брешут, вызволят и тебя! Да я до Москвы добегу! На ладонках вот на этих снесу в саму свет Москву, чистая ты тропиночка моя утренняя! Дохилеем со- юзом до ста лет и не охнем! – Поздно, голубочек... Уже, – пускаю во все повода, накручиваю, – третья ста- дия. Лечению не принадлежу... Дала я веру напридуманному горю своему, затужила-пригорюнилась да как навсправде зареву белугой: жалко себя стало. Сашоня мой тоже ударился в слезы. Хлынули в три ручья. Подбежал к койке, жмётся мокрой щёчкой к руке к моей. – Ма! А я не пойду с тобой взамуж!.. Ну, айда не пойдём! А? Я и не сбиралась. Верной была женой и по смерти буду верной вдовой. стой моей шее вовек избою не будет. А потом… Какой-никакойский ребятиш- кам родитель. Ну на что нам в прятки играть? Ну что бы да нам не дышать в одну сторону? Ну что бы да нам не под- пароваться? Может, в согласие войде- те? А? Покачала я головой. Вздохнула… Наладилась было ответить, да рта не успела открыть, как лицо у него взялось румянцем. Посыпал словами, что горо– хом твоим: – Ежли отказывать, так вы уж, подайте милость, почём зря не спешите. Не имее- те на то полного правия. Не смотрите, что я страшон, как три войныи всемировые... Знаю, не по товару я купец. Всё одно по- началу проколупали б, кто я, какой я... «Яснее ясного, – смеюсь в душе, –пер- вый парень. Первый парень на деревне, да в деревне один дом. Только не везёт. На товар лежалый наскочил купец неже- натый. Пара не пара, марьяж дорогой...» – Скатайте, – далей накручивает своё, в Саракташ. Я не чужедалец какой. Зна- ете ж, из Саракташа. Не стебанутый ка- кой там… Доподробно поспрошайте со- седев. А там и кладите отказ... Голубок птица. Петух тоже птица. А любовь какая у них? Сами, прошу за петуха извинения, в курсе дела. Про себя только скажу, не кочетиного я семени. Не робейте за меня идти. Оно, как говорят старики, главно дело не робь: греха на волос не будет... Морщитесь... Не нравлюсь, надо быть... Ну... Чего его некаться? Наврозь нам не- льзя. У нас же одна линия! На обоих беды верхом круто катались!.. Мы ж… Хоть круть-верть, хоть верть-круть, а однокру- чинники, однополозники. Ну?.. Красоту на сберкнижку не положишь. А привык- нуть к человеку ещё даже как можно! Сойтись для началки токо… Счалиться б… А там, ластушка, заживём однем уг- лом. Смилуемся! A 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115