Оренбургский пуховый платок

ный Петро первым докружил вросхмель до вагона. Взлез по лесенке на борт. Свесился, потрогал рукой цемент. А я вам доложу… В открытых полувагонах цемент чуток поливают. Подхватывается такая корочка. И цемент в дороге ветром не выдувает. На пробу пошлёпал, значит- ся, он эту корочку. Твердоватая! Он и за- горлань: «Ну вы, нанизу! Шелупонь косопузая! Спорим!.. Ибэдэшники 18 разнесчастные! Скидывайсь по рваному да намётом го- нить гонца в ближнюю «Улыбаловку». На спор пройду по цементу! Пройду посредь вагона от этого до дальнего от меня угла и сяду на борт. Там и приму от вас, аликов 19 во кресте и в законе, добытый спором шкалик грудного молока!» Промеж себя грудным молоком или тёщиной смесью мы прозываем водку. Не успели мы сдёрнуть дурачишку с верхотуры… Я, самый высокий, словчился схватить его за ногу. Да лишь один сапог остался у меня в руках от страдалика… Перело- мился, перетёк он через борт и вниз го- ловой вальнулся в цемент. В мгновение ухнул на дно!.. Цементом и захлебнись… – Почему же вы на первом слушании так прямо про всё про это не рассказа- ли? – осерчал Валяев. – А убоялись, что и нам падёт на оре- хи. Думали, всё тихо-мирно само сядет на тормозах. – Хороши тормоза! – сорванно вы- крикнул Валяев и кажет свирепыми гла- зами на инженера с двумя милиционе- рами по бокам. – Хорошо, что мы тут!.. Хорошо, что не поторопились. А то б что было? В суде отпустили инженера из-под стра- жи. Михаил жадно наблюдал, с каким счастьем ринулся тот за своими вещами в милицию, где сидел в предваритель- ном заключении. Видел в окошко, с ка- ким счастьем выскочил тот из милиции со своим тощим свертком. С каким счас- тьем кинулся за угол. Домой. Бежал инженер к трём малым детям, к больной жене. У Михаила защипало в глазах. Запечалился. – Ну-ну, – свойски подтолкнул его в локоть Валяев. – Не надо лирики. Плоды своего труда надлежит принимать без восторга… А я вам, дорогие мои засе- дателики, покаюсь как на духу. Думал, буду нынче вас казнить, а приходится от всего сердца благодарить, звоночки вы мои чистые! Да, да! Вы у меня вроде зво- ночков. Если я что не так, если я куда не туда заскочил, вы мне динь-динь-динь! Стой! Подумай хорошенечко! И я думаю, кудрявый пеликан, – со смешком провёл рукой по лысой голове. – У нас на дню по вороху дел. Во всяком доскребись до малой малости. Права на ошибку не дано… Спасибо вам, что сегодня всё так кончилось. А выйди по-моему – мне б и минус… Жиирный… Эгэ-гэ-гэ-э… Михаил не мог понять, говорил Валя- ев всерьёз или насмехался над заседа- тельской братией. И издёвка, и зависть, и вина, и покаяние, и отступная насмеш- ка – всё свертелось в лукавом валяевс- ком голосе. Но что именно было на поверку? Михаил не доискивался. Давно уже не видимый инженер всё бежал перед глазами, и валяевский пус- тячий трёп лился мимо Михаилова вни- мания, без удержу спешно лился, как вода из сломанного ржавого крана. – Года… Живость, изворотливость ума уже не те… – всё барахтался в сло- весной паутине Валяев. «Или у него несварение? – думал Ми-