Оренбургский пуховый платок

СВОЯ ВОЛЯ СТРАШНЕЙ НЕВОЛИ Н у а мы, молодые, что? Села я в слезах на поезд да и покати- ли. Едем день. Едем два. Едем голодные. Он меня не смеет, я его не смею. Во рту ни маковой росинки. А харчей – полнёхонька сумка! А больше того не до еды мне совсем. Всё кумекаю, куда ж это тебя, девка, чер- ти прут? Дотянулись до ихней станции. На пос- ледние наняли на мои подводу до Крю- ковки. Чуть свет – а холод, зуб с зубом раз- минается, – стучит Михаил в низ окна. Сбежалась к одному боку занавеска гармошкой. В окне скользнуло женское лицо, и через мгновение какое растут– нарастают в сенцах звуки тяжёлых, де- ржавных шагов. – Маманя... Узнаю по маршальской походочке... Михаил не выпускает мою руку, боит- ся, вовсе зазябну я. Становится попере- ди меня. Мать, свекруха-добруха, откинула за- сов. До предельности распахнула дверь. В большой радости спрашивает с крыльца внапев: – Ми-инька!.. А невеста-та-а игде? – А какая? – А тятяка сказывал, ты надвезёшь. Я и всполошись-та. А батюшки! А господи! А какая ж она, привезённая-та? Да какая ж эт у нас невеста будет? Привезёнка! Чудо в перьях! Так игде ж она? – Мамань! Ну вы навовсе в упор не видите! Голос у Михаила смеётся. – Будет над родительницей шутки вер- теть. Бросай свои заигры. А потом… Чего ж студить человека? Ты куда её дел? – В карман на согрев посадил. ` ` – Значит, не привёз... Э-хе-хе-хе-хе… А я что ждала, так ждала... Все глазоньки проглядела-та... – Чище смотрите! – Михаил сшагнул в сторону. – Вот, мамань, моя Нюронька! Всхожу я на крыльцо, будто чужеземи- ца. Не смею всего, глаз не подыму. Мать: – А батюшки!.. А миленька!.. А роднуш- ка!.. А ты ж вся дрожишь... А ты ж, чай, наскрозь вся прозамёрзла?! Не знаю, что и сказать. Обнялись, расцеловались… Заплака- ли... Ведут в дом. Куда ни пошлю я глаз – на лавку, на печку, на полати, – отовсюду грейко светят солнышками светлые ребячьи рожицы. – А ты, роднушка, – наставляет на ум свекровь, – не гляди на них. У нас в дому двенадцать носов и всяк чихает. Да-а, стало, врал Михаил. Плёл, один одним у отца-матери. Оди- ный! Вот, мол, трое нас. А вышло, не хва- тает до чёртовой дюжины одной дуры не- солёной. Так вот объявилась. Всеполный теперь комплект! Дали мне валенки. Велели забираться на печку. Обняла я трубу. Реву: – Оха, мамынька ты моя родная! Оха да жёлтинска! Да куда ж меня завезли- та? Да куда ж да попалась-та я?.. – Нюронька, ну чего ты, ей-бо, рас- слезилась? – шепчет в ухо Михаил. – Не надо бы, а?.. Ну чё ж теперь, пра, делать? Не ворочаться же... Всенадобно, Ню- ронька, со всей дорогой душой к нашему к обчеству приклоняться... Ну... Надь лад- ниться… Слышь, сродничи, соседи валом валят. Полна коробонька нажалась на- роду. Привёз Блинов невесту со стороны, глаза горят на молоду поглядеть... `