Оренбургский пуховый платок

равилась? Врачицу побежала звать. На вызове! Гдесь на бесовых куличках. Вот с часу на час снове надбегу… – Не досаждай ногам. – Но делать-то чё-т надо? – А пускай Сашка пока углём да ка- рандашом пишет. Бузина счернеет. Нада- вите – на потоп хватит чернил. – А эта бесогонка? А ну помрё? – С чего? Ну разок зелёнкой побрыз- гает… – Теперь у меня всё пузечко зелёное, – вздыхает девочка. – Я всейная зелё- ная… Бавушка, – засылает мне вопрос, – я когда поспею? – Какие твои годы?.. Поспеешь. Надежда помелькивает в её глазах. Скоро берендейка уверилась, что всё сольётся пустяком, в полной силе дёрга- ет меня за мизинец. – Бабунь, а бабунь! А ты можешь упасть солдатиком? Давай падать солда- тиком. – Это же на какой манер? – А на такой... Чтоб не больно было, сперву надобится сделать ночь. Девочка сводит веки – ночь сдела- на! – прячет руки за спину. Не сгибает коленок, наполно со всего-то как есть полусаженного росточка, пригожая да нарядная, чисто тебе живой сувенирный столбок, с закрытыми глазоньками ва- лится наземь. У меня в нутрях всё так и оборвалось. – А батюшки! – подымаю её. – Ты ж вся расшиблась! – Не вся, – тихо возражает Галя, сти- рает с локотка грязь. По глазам вижу, плакать ей край надо. Да перемогается. Молодчинка. Рожна с два такая ударится в слёзы! Напротив. Улыбается солнышком скрозь тучи. Через большую силу, правда моя, улыбается, но улыбается ж таки! Тя- нет меня за палец книзу. – А давай, – поёт, – вместе падать. – А ежель вместе, так думаешь, земля мягче, пухом, станет? – А всё равно давай. – Не-е, Галенька. Тут неумытыми ру- ками не берись. Не по моим косточкам угощеньице. Да грохни я разок солдати- ком, ни один хирург под микроскопом не сберёт меня по кусочкам. – А ты попробуй... Зорко слушала нас Лукерья. Хмыкнула, уперлась кулаками в бока. – Да ты чё эт, государышня, – налете- ла она на Галю, – припиявилась-то к ста- рому к человеку? Видали, дай ей, подай говядины хоть тухлой, да с хреном! Да ты, разумница, напервах докувыркайся до наших годов, а там толкач муку покажет. Там узнаешь, почём в городе овёс да как оно... А то ты чересчуру ловка да умна. Старей любой бабки!.. Галя с нарочитой учтивостью пускает мимо ушей Лукерьин приступ пропове- ди. Минутой потом чистый детский щебет снова ложится мне на душу праздником. – Луша, а чьи это у тебя матушкины за- пазушники? – спрашиваю я про ребят. – А Нинкины. – Это какая ж такая будет Нинка? А дай Бог памяти? – А приёмная дочка моя. Ну, забыла? Отец–мать в войну сгибли, осталась одна одной. Ну невжель не упомнишь?.. По- первости, как объявилась у нас, росточ- ку была с бадейку. Вовсе не круглявая. Про такую не скажешь: телега мяса, воз костей. Совсем напротив. Опалая была телом. Тамочки худющая! Жёлтински ещё дражнили её: Нинка-нитка! – Погоди. Не из ленинградского ли эвакуированного детдома? – Ну! Он у нас на станции с полдня в тупике в старых вагонах обретался. Там я увидала Нинушку... Жалко... К своим к троим привела...