Оренбургский пуховый платок

Погиб. В возрасте Христа. Вскорости пришла мне выключка 21 . У ХОРОШЕГО КОНЯ РОВНЫЙ БЕГ, У ХОРОШЕГО ЧЕЛОВЕКА – ТВЁРДОЕ СЛОВО В тридцать четыре года овдовела я. Но ещё долго давала вид хороший. До сорока пяти всё звали девушкой. Всё сватались. Да только была я ко всем мышиным жеребчикам 22 дерзка. С пере- вивом. Последний отказ мой был в сорок пять. Прискакал тогда осенью один са- ракташский. Нагрянул из районной сто- лицы, стало быть, дери нос к небу. Кава- лер районного масштаба! Шишкарь! Поздоровался с чересчур старатель- ным поклоном, заложил руки за квад- ратную спинищу метр на метр, распав- линился и ну на рысях молча метаться с перевальцем из угла в угол по комнате, ровно тебе муравей в горячем котле. Иль его, думаю, волнение забирает, на что никак вроде не похоже, иль крупно запаздывает ещё куда. А сюда дождиной его вбило. Пережидает... А что, думаю, вот забегается бабыляй в смерть? Угорит? На кой-то мне такой барыш? Я и спроси масштабного жениха (а громадища был, с печку): – А вы извините мне, кургузой душе, мою жёлтинску прямоту. Вы что ж, уку- шенный 23 будете? А он как с перевальцем распохажи- вал, так и распохаживает всё в одной силе. Чудится, ни под каким видом не слы- шит. Только подумала я, что не слышит, а он, чисто тебе в пику, посерёдке комна- ты стал хорошим столбом и спокойно так входит в ответ. Будто никакой молчанки и шнырянья не было и в помине: – Нет. Из нетронутых буду я. Не состо- ял и дня в семейной должности. Но жутко позывает. Оченно чувствительно кизи- кает меня это дело. Таких в Саракташе и в округе на две тыщи вёрст не водится. Холостой – полчеловека! А в немецкой стороне цена холостому и того плоше. Знаете, как у немцев будет холостяк? – Скажете – узнаю. – Альткинд. Перевести если – старый ребёнок. Страшно-то что! Навроде и не был взрослым, навроде ребятёнком так и износился, остарел. Никакой почки от тебя, никакой веточки. Никакого своего и самого тоненького корешка не пустил в русский в народ. Так и засох дитятей- пустоцветом. – Ну, на что эдако стращать-то себя? – Жалость берёт душу мою в мягкие ко- готочки. – Повстречаете ещё. – В моём возрасте уже... На танцуль- ки с чужими внучками не понесёшься. Зазорно да и некогда... Всё то война, то работа... Ждучи поп усопших, да и сам ус- нул. За беготной за работой за моей – а, поперёк её! – так вот скапустишься и же- ниться позабудешь. А ну грешен. Манит, чтоб и жена была при мне в ясной налич- ности, и детишки чтоба святой окропляли водичкой своей мне коленья по празд- никам. Хоть бы одинёшек колосочек вы- колыхати на разводку… Дооо-ро-го бы дал, абы до внуков до своих докашлять. Эвона какой я наполеонище! А сам же, каюсь, боюсь вашу сестру. Будто земле- трясения векового! – Помилуйте! Да откуда у вас всё эти страхи? Вы ж и дня не служили в семей- ном звании! – Если б я ещё не слышал. Не закла- дывайся за овин, за мерина да за жену! Железо уваришь, а злой жены не угово- ришь. Была жена, да корова сожрала; да