Оренбургский пуховый платок

Поскребёт Михаил затылок, в весе- лости вздохнёт, ободряюще тронет мужи- ка за плечо. – Не бойсь, не Боги горшки лепят. По- первах ты в оба смотри, что да как я де- лаю да на ум себе клади. Припасай. Горячий в работе, Михаил рвёт с огня, гонит свои стахановские квадраты и на- уку новичкам подаёт. Новички... У этого горбатый угол. У того стена пупом. У третьего буграми. У четвёртого раствор всё валится на голову, хоть и тру- долюбиво кидает на потолок. Каждому поясни, по сотне раз пока- жи. А лучше всего сделай вместе – всему ясный дай толк. И трудно было, и радостно. Многих вывел Михаил к своему ре- меслу. Кругом моему Иванычу уважитель- ность, почёт. Хоть в рамку его да в крас- ный угол вместо иконы... Это уже так: хороший человек везде надобен. Выбрали Михаила в народные заседа- тели. Однажды вертается с суда чуть не в слезах. Всего трясёт. – Не могу, не могу, Нюра! Как безвин- ного подводить под срок? Как верить этим?.. Помогаю ему снять пиджак, ласково выспрашиваю: – Что за безвинный? Кто эти? Собери себя. Выскажи по порядку. Раз по разу сажает кулачиной в ку- лак. – Эх, Нюра, какой в леших порядок! Тут навыворот всё. Сплошной беспо- рядок! Тут... значит... Такой тут оборот... Заводу пришёл цемент. Главный заводс- кой инженер отряжает на станцию бри- гаду... На выгрузку. Уж как у них там что шло, только ни граммочки не сгрузили. Зато один из бригады захлебнулся це- ментом. Страшная смерть... Мне в этой смерти ничего не ясно. А Валяеву, судье, всё ясно. Скоренько отыскал он в своей в уголовной книжонке статью, скорень- ко нашёл, кому припаять ту статью. Ин- женер, оказывается, кругом виноват! Бригада волком смотрит на инженера, мёртво упёрлась на своём: инженер нас не проинструктировал насчёт правилов выгрузки. Судья и а-а-ап: преступная ха- латность налицо! Инженер твердит: объ- яснял я им всё! А где в том их расписка? Нет расписки. И в мыслях не было взять. Нечем инженеру крыть... А я ему верю. У него глаза ясные... Такие глаза не врут! И не к душе мне эта бригада. Я, может, в такое зло на неё не взъехал, если б не-е... Иду в суде по коридору, иду на заседание на своё. Ан эти архаровцы в кучку овца- ми столклись. Шепчутся. «...Ну, охломо- ны, все всё усекли? Никаких антимоний! Бьём в один гвоздь, понятно?! Про груд- ное молоко – могила!» Что за грудное молоко? Про что имен- но они уговаривались молчать? На суде каждый автоматом молотил одно и то же. Слово в слово. Чую, навыкладку плутуют мужики. А не ухватишь. Раскипелся я и ляпни: – А как насчёт грудного молочка? Весело переглянулись прокурор с судьёй. В зале вспорхнул хохоток. Дядя достань воробушка, к кому я лез с вопросом, картинно охлопал свою грудь аршин на аршин и сбавил голосу. Будто то, что собирался сказать, он не хо- тел, чтоб слышал кто другой, сдавленно прошипел мне: – Я глубоко извиняюсь за пролетарс- куюоткровенность. Не знаю, как лично вы, товарищ народный заседатель, а я бычок яловый.