Лукиан Попов

22 краски, располагать их на палитре, что мне впо- следствии совершенно неожиданно очень и очень пригодилось. Поучившись в мастерской Мехеда, я уже стал писать масляными красками натюрморт и пейзажи. Через 4 года после поступления в магазин произошло новое крупное событие в моей жиз- ни — в Оренбург прислана выставка академика Бурова; на ней впервые пришлось познакомиться с произведениями Шишкина, Клодта, Волкова и других, они были взяты у местных любителей жи- вописи. Помню, мне очень понравилась, поразила меня картина самого устроителя выставки Бурова «Петр III посещает Иоанна Антоновича в Шлис- сельбургской крепости» (картина находится в му- зее Александра III). Также долго я не мог забыть Волкова «Болото» — удивительная передача сырос- ти и тумана очаровала меня. Удивляло меня также и то: подойдешь близко к картине — комки, иногда даже целые бугры красок, а издали сама природа. Увидал я эту выставку и пришел к выводу, что надо писать так, как видишь в натуре, — ясно, живо. Через год — новый эпизод, в Оренбург при- был пейзажист А. М. Васнецов. Я принес ему на квартиру из магазина раму. Никогда не забуду его приема, задушевной ласки, трогательной простоты обращения. С какой жадностью я рассматривал его картину, слушал его объяснения! Через 8 лет судьба свела нас опять. Я получил уже художника, побывал, как пансионер академии, за границей и, в качестве члена общества пере- движных выставок, присутствовал на обеде по слу- чаю открытия нашей выставки в Петербурге. Само собою он не узнал меня, забыл мою фамилию, но рама, когда-то принесенная мною ему, напомнила все. Оказалось, что Васнецов был незадолго до на- шей встречи судьей на конкурсе в Москве, где моя картина «Затопило» получила первую премию. Прошло два года со дня моего знакомства в Оренбурге с А. М. Васнецовым. Мною попере- менно то овладевала, как мне казалось, твердая решимость ехать в Петербург учиться, то нападала нерешительность, даже апатия. Узел жизни гро- зил затянуться навсегда. Неожиданно все измени- лось. Беда иногда приводит к счастью — меня ли- шили места. Я остался без дела и почти с семьей на руках. Как это ни странно, а именно эта-то безвыход- ность, отчаянность положения и дали мне энергию идти напролом. Дело в том, что неопределенность моего положения, это гамлетовское «быть или не быть» сильно будоражило мои нервы, мучительно задевало мое самолюбие — я живо чувствовал, что в моей шкуре быть целыми годами похожим на благородно рефлектирующего датского принца, по меньшей мере, смешно. Эта мысль убивала меня, а выхода из этого положения не было видно. Моло- дая кровь вскипала, глубоко уязвленное самолюбие душило. Так длилось долго. Под влиянием одного из порывов такой внутренней борьбы я бросил ма- газин, своего добрейшего Курникова и двое суток скитался в окрестностях города, за рекой Уралом, где красовалась большая роща, все кругом застила- лось густым черным флером… Я стал груб, забывал свои обязанности. К этому времени хозяин женил- ся, и отношения еще больше осложнились. Дошло до того, что новобрачная плакала от меня, а я как- то закаменел, как будто ничего не видел, не слы- шал, не понимал. Конечно, так долго продолжаться не могло. Весною 1894 года, как было упомянуто выше, я вынужден был проститься со своим вто- рым отцом В. И. Курниковым, а в августе поезд мчал меня в Петербург с 30-ю рублями в кармане. Л. В. Попов среди передвижников (второй слева)