Николай Прохоров

Русская книжная и станковая графика 30-х годов — это одна из самых больших и ярких эпох в истории русского рисунка, русской гравюры, русской книжной иллюстрации. А. Д. Чегодаев В пылу азартного отрицания всего существующего в России XX века (после 1917 года) на рубеже тысячелетий как-то очень легко и просто сдвинули за рамки до- стойного внимания искусствоведов, критиков и зрителей сложнейший процесс, десятилетиями формирующий историю художественной жизни страны, оставив на по- верхности некоторые имена 20–30-х годов и тех, которые по тем или иным причинам не участвовали в официальных художественных выставках и не пользовались официаль- ным признанием. Вот так просто тысячи имен талантливых живописцев, скульпторов, графиков преданы были забвению, имена даже таких мастеров, как А. Дейнека, П. Ко- рин, А. Пластов, А. Остроумова-Лебедева, В. Фаворский… остались в изданиях совет- ской эпохи. Их теснят в экспозициях музеев, с пренебрежением относятся к их наличию в музейных коллекциях. Пора остановиться и вспомнить, что само понятие новаторства (кстати, и разобраться, в чем оно — новаторство?!) теряет смысл вне понятий тради- ционного искусства… Мы безумно расточительны, не ценя то, чем располагает наша художественная история. Каждое имя, вырванное из забвения, введенное в контекст эпохи, внесет какие-то новые оттенки эмоциональной сути ушедшего, откроет новые грани человеческого бытия, сделает живой и достоверной картину ушедших лет. Уже в 30-х годах с горечью писали о «незамеченных» художниках, хотя, казалось, обилие разнообразнейших группировок и объединений, выставок, активное участие в обще- ственной деятельности давали возможность для реализации своего таланта. Пришла пора осмысления того, что было сделано в XX веке. Перелистывая моно- графии с репродукциями художников-графиков 20–30-х годов, приходишь в восторг от безбрежности и глубины дарований. Таланты как-то в одночасье были вызваны к жизни. С точки зрения работ тех лет печально оглядываешь панораму сегодняшних выставок, где есть все, кроме жизни. Художники живут в каком-то усредненном пространстве, «к добру и злу постыдно равнодушны». Душевное малодушие вряд ли вызовет к жизни искусство яркое, трогающее. В 20–30-е годы — голодные, жестокие — жизнь пробовала на твердость, мало было выжить, требовалось сохранить в душе поэтический пламень, веру в высокие идеалы человечности, социальной справедливости, красоты. Век был «яростным», но, продолжая Платонова, и «прекрасным». Ощущение со- причастности со временем ушедших поколений дает нам искусство. В этой книге мы попытаемся вывести из забвения имя замечательного русского художника Николая Дмитриевича Прохорова (1896–1942), долгие годы остававшегося именно тем «неза- меченным». Вместо предисловия