Николай Прохоров

ство, но это признание не означает абсолютной ее власти над творцом. Тогда— какой же он творец?! Тут другое, глубокое, полное достоинства — внимание и изучение, дающее возможность для дальнейшего творческого осмысления и обобщения. В какой-то мере именно такая позиция сделала Прохорова как бы обособленным, для наиболее активной части ленинградских художников он был, скажем так, недостаточно левым, недостаточно формальным. Зато потом в Оренбурге местным художникам он, напротив, казался излишне свободным от признанных авторитетов и норм реалистического искусства. Все вышесказанное никак не влияло на творческую активность художника, он участвует в экспозициях многочисленных художественных выставок в Ле- нинграде, Москве, за рубежом. Работы закупаются в самые известные в стране музеи — Государственный музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина, Государственный Русский музей. В 1932 году Н. Прохоров становится членом ЛОСХа (Ленинградского отделения Союза художников). Укрепляются друже- ские связи с художниками — супругами СергеемМихайловичем и Марией Ни- колаевной Мочаловыми, Зиновием Григорьевичем Левиным, Леонидом Семе- новичем Хижинским, Натальей Константиновной Фандерфлит, искусствове- дом Петром Корниловым… Сколько планов… И впереди — вся жизнь! Тем оглушительней, подлее был приказ: немедленно покинуть Ленинград. Мы до сих пор не знаем, чем он был вызван, доносом ли, неосторожными сло- вами, пребыванием Прохорова в белой армии?! Во всяком случае, по словам его жены Зинаиды Мамонтовны, перед самым отъездом чуть ли не на вокзале представители органов (НКВД) извинялись перед художником, говорили, что произошла ошибка и он может вернуться. Прохоров был оскорблен, отверг извинения и уехал в Оренбург. Как знать, может быть, этот отъезд спас ему жизнь, ведь через два года грянул — тысяча девятьсот тридцать седьмой! У крепостных ворот. 1935. Ксилография. 11,7×20,4